"Сегодня лежу и думаю: отчего к концу супружеской жизни часто наступает постепенно некоторое отчуждение между мужем и женой и общение c посторонними часто приятнее, чем друг с другом? И я поняла — отчего. Супруги знают друг друга co всех сторон, как хорошее, так и дурное. Именно к концу жизни умнеешь и яснее всё видишь. Мы не любим, чтоб видели наши дурные стороны и черты характера, мы тщательно скрываем их от других, показываем только выгодные для нас, и чем умнее, ловчее человек, тем он лучше умеет выставлять всё свое лучшее. Перед женою же и мужем это невозможно, ибо видно всё до дна. Видна ложь, видна личина — и это неприятно".
***
Лёвочка порвал co мной всякое общение. За что? Почему? — совсем не понимаю.
Бывало, я переписывала, что он писал, и мне это было радостно. Теперь он даёт всё дочерям и от меня тщательно скрывает. Он убивает меня очень систематично и выживает из своей личной жизни, и это невыносимо больно.
Бывает так, что в этой безучастной жизни на меня находит бешеное отчаяние. Мне хочется убить себя, бежать куда-нибудь, полюбить кого-нибудь — всё, только не жить с человеком, которого, несмотря ни на что, всю жизнь за что-то я любила, хотя теперь я вижу, как я его идеализировала.
C какой я завистью смотрю даже на Нагорновых каких-нибудь, что они вместе, что есть что-то связывающее супругов. И многие так живут. A мы? Боже мой, что за тон! И это я-то, веселая, откровенная и так жаждущая ласкового общения! Живу в деревне охотно, всегда радуюсь на тишину, природу и досуг. Только бы кто-нибудь, кто относился бы ко мне поучастливее! Проходят дни, недели, месяцы — мы слова друг другу не скажем. По старой памяти я разбегусь с своими интересами, мыслями — о детях, о книге, о чем-нибудь — и вижу удивлённый, суровый отпор, как будто он хочет сказать: «A ты ещё надеешься и лезешь ко мне с своими глупостями?»
Возможна ли ещё эта жизнь вместе душой между нами? Или всё убито? А кажется, так бы и взошла по-прежнему к нему, перебрала бы его бумаги, дневники, всё перечитала бы, обо всём пересудила бы, он бы мне помог жить; хотя бы только говорил не притворно, а вовсю, как прежде, и то бы хорошо.
A теперь я, любящая его, боюсь его страшно, как преступница. Боюсь того отпора, который больнее всяких побоев и слов, молчаливого, безучастного, сурового и нелюбящего. Он не умел любить, — не привык смолоду.
